Тридцать тысяч ли до Чанъаня

Гао Ши заперт в осаждённом городе, тибетцы уже на юго-западе, а он сидит перед евнухом-надзирателем и вспоминает Ли Бая. Всё, что было между ними, тянется через десятилетия, через службу при дворе и скитания, через стихи, которые один писал, а другой хранил или не хранил.

Чанъань между тем в опасности. Восстание Анши давно позади, но империя трещит, и Гао Ши не может изменить исход битвы, которую уже проиграл. Разговор с надзирателем — не допрос и не исповедь, скорее попытка удержать в голове человека, с которым пути разошлись.

Ли Бай появляется не сразу, и не как легенда из учебника. Сначала это просто знакомый, потом друг, потом кто-то, о ком Гао Ши говорит всё реже. Их встречи короткие, промежутки между ними длинные, и в этих промежутках происходит вся остальная история.

Фильм держится на стихах, которые читают вслух, и на том, как память одного человека цепляется за другого, пока за стенами города решается судьба столицы.